ПРОБЛЕМЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДНОЙ СРЕДЫ. Выпуск 6, 2005 г.

С. А. Лаухин

Последние этапы заселения Северной Азии палеолитическим человеком (к проблемам каргинского времени)[1]

Более 800 тыс. лет палеолитический человек обитал в Северной Азии только в пределах Южного горного пояса Сибири, постепенно заселяя его [Лаухин, 2004]. Очевидно, что за столь долгое время он делал попытки расселиться к северу от этого горного пояса. Следы таких попыток имеются в разных местах Cеверной Азии. Обычно в ходе их изучения возникает много вопросов о возрасте этих следов, а часто и об их происхождении: артефакты это или литофакты [Лаухин, 1993; и др.]. Наиболее бесспорные из таких следов обнаружены в долине Лены, Вилюя [Мочанов, 1992; Мочанов, Федосеева, 2001; и др.] и, вероятно, на Чукотском п-ве [Диков, 1993]. С ними также связаны бурные дискуссии, особенно относительно их возраста, но в большинстве случаев не вызывает сомнения то, что находки на этих памятниках — артефакты. Есть основания относить их к среднему плейстоцену, ко времени дегляциации максимального (в Сибири самаровского) оледенения или к первой половине переходного времени от максимального оледенения к последующему межледниковью [Laukhin, 2004]. Этот выход палеолитического человека из Южного горного пояса Сибири хотя и достиг Берингии — северо-восточного окончания Северной Азии, все-таки не привел к заселению значительных территорий севернее Южного горного пояса, вероятно ввиду еще недостаточно плотной заселенности самого этого пояса. Небольшому в среднем плейстоцене палеолитическому населению Северной Азии, по-видимому, вполне хватало жизненного пространства в Южном горном поясе Сибири, где можно было найти наиболее благоприятные для обитания человека экологические ниши.

В конце среднего и начале позднего плейстоцена население Южного горного пояса хотя и медленно, но увеличивалось. В середине позднего плейстоцена, около 43 тыс. лет назад (тлн), на западе (Кара-Бом на Горном Алтае) и востоке (Хатык в Западном Забайкалье) Южного горного пояса прослежен эволюционный переход от местного мустье к позднему палеолиту [Деревянко и др., 2000; Лбова, 2000]. В течение около 10 тыс. лет мустьерцы и позднепалеолитические люди сосуществовали в пределах Южного горного пояса Сибири. Кроме местных мустьерцев, которые дали начало позднепалеолитической культуре, для времени между 40 и 30 тлн отмечается по меньшей мере две миграции позднемустьерских людей в пределы Южного горного пояса: одна с юго-запада, из Южного Леванта, через Таджикистан на Алтай [Деревянко, Маркин, 1998; Ранов и др., 2002; и др.]; вторая с юго-востока Европы, с Волги, через Урал в Кузнецкую котловину — стоянка Мохово 2 [Деревянко и др., 1992]. Однако, судя по количеству памятников, заселение Южного горного пояса Сибири возрастало в основном за счет распространения носителей позднепалеолитической культуры. Можно предполагать, что в середине каргинского (средневюрмского, средневисконсинского) времени (малохетское потепление) Южный горный пояс был заселен полностью.

Во второй половине каргинского времени, во время конощельского похолодания, палеолитические люди быстро расселись за пределы Южного горного пояса Сибири. В этом расселении мустьерцы участия не принимали. Наиболее поздние следы носителей мустьерской культуры на юге Сибири известны на стоянке Сибирячиха на Горном Алтае. Они жили там до 33 (29–28?) тлн [Деревянко, Маркин, 1992]. Видимо, конощельское похолодание привело к гибели мустьерцев и широкому расселению людей ранних этапов позднего палеолита к северу от Южного горного пояса Сибири. Причины этого расселения вполне объяснимы. Если в малохетское потепление 43–33 тлн [Кинд, 1974] наступило демографическое насыщение Южного горного пояса, то конощельское похолодание (33–30 тлн) потребовало расширения охотничьих угодий и привело в этом горном поясе к демографическому пересыщению. Ухудшение природных условий не могло быть основной причиной гибели мустьерцев, так как они успешно переживали аналогичные, но более длительные ухудшения природной обстановки во время зырянского и среднеплейстоценовых оледенений. Гибель мустьерцев была обусловлена главным образом конкуренцией с более совершенной социальной и технической организацией позднепалеолитических людей.

Позднепалеолитический человек расширил свои охотничьи угодья в пределах Южного горного пояса за счет гибели конкурентов-мустьерцев, затем — за счет освоения высоких уровней долин и низких водоразделов. Последний процесс особенно хорошо виден в Дербинском археологическом районе [Stasyuk et al., 2003; Akimova et al., 2004; Laukhin, 2004; и др.]. Очевидно, этого расширения охотничьих угодий в пределах только Южного горного пояса было недостаточно. К северу от этого горного пояса простирались обширные территории Северной Азии, которые в малохетское время, даже если бы тогда и возникла необходимость расселения, были недоступны для палеолитических людей из-за экологических барьеров. В конощельское время эти барьеры рухнули.

Конощельское похолодание было кратковременным, но резким и сильным. Следы его известны в пределах Северной Азии повсеместно. На Верхоянском хребте ледники жиганской стадии (32–31 тлн) местами превосходили среднеплейстоценовые и были максимальными в плейстоцене [Кинд, 1974]. Далеко продвинулись ледники с гор на Ванкаремскую низменность на севере Восточной Чукотки [Laukhin, 1997]. В Дербинском археологическом районе (Южный горный пояс Сибири), где в настоящее время многолетняя мерзлота отсутствует, в то время была развита сплошная многолетняя мерзлота, которая смыкалась с деятельным слоем, климат был перигляциальный — холодный и аридный [Laukhin, 2004; и др.]. Климат большей части Южного горного пояса Сибири в конощельское время стал таким же, как на Средне-Сибирском плоскогорье, и мало чем отличался от климата севера Якутии и Чукотки. По ландшафтным условиям Средне-Сибирское плоскогорье в то время также мало отличалось от Южного горного пояса. Это создало возможность и явилось одной из причин выхода в конощельское время позднепалеолитического человека из Южного горного пояса Сибири на Средне-Сибирское плоскогорье и быстрого, за 1–2 (3?) тыс. лет, расселения его на этом плоскогорье, а затем и в нагорьях Северо-Востока Азии. Расселение палеолитического человека происходило тогда главным образом по модели кочующих разведчиков, возможно, в некотором сочетании с моделью постоянных поселенцев [Beatеn, 1991]. Быстрота расселения была обусловлена снивелированностью природных условий Южного горного пояса и более северных территорий на востоке Северной Азии и избыточно высокой плотностью населения в этом горном поясе. Возникновение благоприятных условий в конощельское время на данной территории привело к быстрому расселению людей в это же время и на той же территории. Причинно-следственная и пространственно-временная связь природного события (конощельское похолодание) и расселения людей выражена весьма отчетливо [Лаухин, 2002]. Последующие 4–6 тыс. лет происходило освоение палеолитическим человеком восточных районов Северной Азии, заселенных им в конощельское время. В это время преобладала колонизация неосвоенных территорий на востоке Северной Азии преимущественно по модели постоянных поселенцев. Незаселенными оставались лишь равнинные территории Северной Азии [Laukhin, 1999].

Таким образом, каргинское время было едва ли не самым важным периодом в истории заселения Северной Азии палеолитическим человеком. В это время на основе местной мустьерской культуры в Южном горном поясе сложилась позднепалеолитическая культура; был полностью заселен Южный горный пояс Сибири; вымерли в Северной Азии носители мустьерской культуры. В это время позднепалеолитический человек вышел из Южного горного пояса, заселил восточные районы Северной Азии вплоть до Северного полярного круга и несколько севернее и вместе с тем «почему-то» не стал заселять равнинные территории Северной Азии. Поэтому эволюция природной обстановки Северной Азии в каргинское время имеет первостепенное значение в изучении заселения Северной Азии палеолитическим человеком. За последние 2–3 года нами получены новые, во многом неожиданные данные по истории природной среды Северной Азии, особенно Западно-Сибирской равнины.

Главной особенностью каргинского времени является его неоднородность в пространстве и времени. Основной остается проблема его статуса: межледниковье или интерстадиал. Дискуссия по этой проблеме ведется несколько десятилетий. В начале 1980-х гг. Н. В. Кинд предложила «альтернативный вариант»: в области «атлантического влияния» и широкого развития покровного оледенения (Европа, Северная Америка) характер этого времени интерстадиальный; а в области «тихоокеанского влияния» (Северо-Восток Азии и Северо-Запад Америки) — межледниковый. Причина такой климатической «асимметрии» северного полушария в каргинское время обсуждалась многократно [Арсланов, 1987; Лаухин, 2001; и мн. др.]. Высказано предположение [Лаухин, 1982], что между этими областями находится обширная переходная зона, где статус каргинского времени неопределенный. На карте [Laukhin, Drozdov, 1991] эта зона охватывает почти всю Западно-Сибирскую равнину. Для Западно-Сибирской равнины большинство исследователей [Архипов, 1997; Волкова, 2001; и мн. др.] называли каргинское время «межледниковье (мегаинтерстадиал)», и только недавно оно здесь окончательно приобрело статус межледниковья [Волкова и др., 2003].

Н. В. Кинд [1974] выделила для всей Сибири пять палеоклиматических событий: три потепления и два похолодания. Позднее эти пять событий были обнаружены во всех регионах Сибири и Северо-Востока Азии, но названия их отличаются от предложенных Н. В. Кинд [1974]. Так, для каргинского межледниковья Западно-Сибирской равнины выделяются [Волкова и др., 2003]: шурыш-карское-сургутское потепление 50–44 тлн, кирьясское похолодание 43–42 тлн, золотомысское потепление 41–35 тлн, лохподгорское-мегионское похолодание 34–30 тлн, верхнелобановское потепление 29–24 тлн и одноименные слои каргинского горизонта. Все эти слои были датированы (14С) и изучены палинологически, в основном в 1960–70-е гг. С целью более детального изучения эволюции природной среды, в которой обитал палеолитический человек, нами повторно произведено изучение стратотипов и опорных разрезов каргинского горизонта Западно-Сибирской равнины и Средней Сибири с детальным отбором образцов на палино-, палеокарпологический анализ и датирование 14С-ме-тодом и по U/Th. Обработка этих образцов в 2004 г. не завершена, но уже сейчас установлено, что 14С-даты 60–70-х гг., на которых базируются стратотипы каргинского горизонта Западно-Сибирской равнины, оказались псевдоконечными.

Стратотипическое обнажение Золотой мыс в нижнем течении Оби находится в настоящее время в подзоне северной тайги, в 100–130 км южнее современной лесотундры. В обнажении сверху вниз вскрываются покровные суглинки внизу с двумя прослоями торфа; ниже — верхний торфяник; под ним — светло-желтые алевриты, а ниже глины и суглинки от сизо-серых до синих. Эти глины и суглинки отнесены С. А. Архиповым с соавт. [1976а, 1977] к моренным отложениям. На глубине 16,8–19,2 м они разделены межморенными песками, алевритами с прослоями торфа. С. А. Архипов с соавт. [1977] приводят 14С-даты из межморенных отложений 39,1–40,8 тлн и больше 54 тлн, а для верхнего торфяника — 29,5 тлн. Эти даты получены в 1975–76 гг. Межморенные слои содержат палиноспектры растительности, близкой к современной, или отражают немного более мягкий климат [Архипов и др., 1977]. Это послужило основанием для выделения золотомысского теплого этапа в каргинское время, а обсуждаемое обнажение стало стратотипом золотомысских слоев каргинского горизонта. Морена, перекрывающая межморенные (золотомысские) слои и залегающая между 14С-датами 29,5 и 39,1 тлн, стала опорным разрезом лохподгор-ских слоев холодного этапа каргинского времени.

При повторном 14С-датировании в 2003–2004 гг. (здесь и далее — в лаборатории геохронологии НИИ географии Санкт-Петербургского государственного университета) из прослоев торфа внизу покровных суглинков получены даты [Laukhin et al., 2004]: 35 000 ± 990 лет (ЛУ-5096А) и 36 250 ± 550 лет (ЛУ-5112А); а из верхней и средней части верхнего торфяника — пять дат от 48 900 ± 2800 лет (ЛУ-5122В) до 40 100 ± 520 лет (ЛУ-5112А). Новые серийные датировки 48,9–40 тлн для верхнего торфяника заставляют считать 14С-даты 70-х гг. псевдоконечными. Следовательно, палиноспектры из межморенных отложений отражают растительность докаргинского времени и не могут характеризовать какие-либо слои каргинского горизонта. Что касается верхнего торфяника и прослоев торфа внизу покровных суглинков, то палеокарпологические образцы, отобранные из них, характеризуют, согласно Ф. Ю. Величкевичу, лесотундру. Все образцы формируют единую флору, хотя и не перигляциальную, но отражающую климат более холодный, чем современный, и смещение лесотундры на 100–130 км южнее современного положения. Если учесть, что 14С-даты попадают в раннее и малохетское потепления [Кинд, 1974], то можно предположить, что в холодные этапы каргинского времени смещение границ растительных зон к югу было еще больше [Laukhin et al., 2004].

Стратотип шурышкарских слоев — торфяник Шурышкар в нижнем течении Оби южнее Золотого мыса имел 14С-дату 42 тлн и несколько запредельных дат [Архипов и др., 1977]. Этот торфяник содержит макрофлору [Никитин, 1970] и палиноспектры [Волкова, Букреева, 1970] растительности более теплолюбивой, чем современная. U/Th-даты из этого торфяника, полученные методами выщелачивания и полного растворения, различаются, но обе попадают в казанцевское время [Астахов и др., 2005]. Что касается растительности собственно шурышкарского времени (50–44 тлн по В. С. Волковой с соавт. [2003]), то она изучена в разрезе Кирьяс (см. далее) в слое торфа мощностью 5–10 см, залегающем на глубине 9,9–10,0 м (2-я пачка). Из этого торфа получена 14С-дата 46 350 ± 1590 лет (ЛУ-5109) и макрофлора, характерная для лесотундровой (ближе к тундре) растительности. Разрез Кирьяс расположен в современной подзоне средней тайги. Здесь смещение растительных зон к югу в «теплое» шурыкшарское время могло достигать 700–800 км.

Стратотип кирьясских слоев раннего похолодания каргинского времени находится на протоке Кирьяс в среднем течении Оби. Согласно С. А. Архипову с соавт. [1976б, 1980], разрез делится на три пачки: 1 — покровные суглинки; 2 — переслаивание глин и суглинков с двумя-тремя уровнями линз торфа (верхние торфяники), которые подстилаются горизонтом белесых алевритов с линзами черного торфа в подошве (нижние торфяники); 3 — переслаивание глин, алевритов и песков, внизу — пески. Третья пачка отнесена к казанцевско-зырян-скому времени, вторая — к каргинскому. Из верхних и нижних торфяников получено по меньшей мере 12 14С-дат от 44,7 и 44,5 тлн до 27,5 тлн, положение которых в разрезе не вполне ясное. Дата 44,7 тлн подвергается сомнению [Архипов и др., 1980]. К верхним торфяникам отнесены даты 36,3–29,9 тлн. Видимо, к ним же относится дата 27,5 тлн. Даты 43,7(42,0) и 44,5(38,7) тлн принадлежат, по-видимому, к нижним торфяникам [Там же]. Какие именно слои второй пачки являются стратотипом кирьясских слоев, остается неясным.

По нашим данным, отложения под покровными лессовидными суглинками имеют 14С-возраст от 46 350 ± 1590 лет (ЛУ-5109) до 27 800 ± 210 лет (ЛУ-5095). В кровле нижнего торфяника получена дата ≤ 60,7 тлн (ЛУ-5119). Таким образом, средняя пачка выше нижнего торфяника охватывает не кирьясское, а практически все каргинское время. По палинологическим данным [Шилова и др., 2005] в этом разрезе выделяются все три потепления и два похолодания каргинского времени, но даже в самое «теплое» время растительность была гораздо холодолюбивее современной. Растительность менялась от тундровой к лесотундровой до северотаежной и снова лесотундровой. Близкие данные по этому же обнажению получены Т. П. Левиной [1979].

В опорном разрезе Золотушка (современная подзона южной тайги) верх «нижнего» торфяника датирован 21,8 тлн [Архипов и др., 1976] и фиксирует лобановский возраст нижележащих слоев. По нашим образцам «верхний» торфяник оказался древнее 56,8 тлн (ЛУ-5097). Согласно Ф. Ю. Величкевичу, этот торфяник содержит макрофлору весьма прохладного, «скорее ранневюрмского, интерстадиала». В «нижнем» же торфянике, наряду с макрофлорой тундростепей, определены переотложенные фоссилии от палеоген-неогеновых до начала среднего плейстоцена (тобольское время). Этих, наиболее ярких из полученных на Западно-Сибирской равнине, данных достаточно, чтобы видеть, что даже в стратотипах «межледниковых» слоев каргинского горизонта палеоботанические материалы свидетельствуют об очень неровном, но всегда значительно более холодном, чем современный, климате каргинского времени. Таким образом, стратотипы «теплых» слоев, в том числе оптимальных для каргинского времени, оказались более древними, докаргинскими, а несомненно каргинские слои в этих стратотипах формировались в условиях гораздо более холодных, чем современные, т. е. не приходится говорить о каргинском времени даже как о мегаинтерстадиальном.

Каргинские слои теряют свой «межледниковый статус» не только в центральных районах Западно-Сибирской равнины, но и в Средней Сибири к востоку от Енисея. В этом отношении очень важны данные по разрезу Бедоба, который долго [Лаухин и др., 1970] считался опорным в Средней Сибири для теплого этапа каргинского горизонта (11 последовательных 14С-дат от 47 до 24,1 тлн получены в 1960–70-е гг. в разных лабораториях). Разрез расположен на р. Иркинеевой (правый приток Ангары) в 300 км к востоку от Енисея. U/Th-дата старичного торфяника в этом разрезе 120 ± 13 тлн свидетельствует о его казанцевском возрасте. Накопление констративного аллювия в разрезе завершилось около 52 100 ± 1680 лет (ЛУ-5044). Палеоботанические данные и малакофауна детально характеризует значительную часть казанцевского межледникового и часть зырянского перигляциального времени центральных районов Средней Сибири [Арсланов и др., 2004; Velichkevich et al., 2004].

В общем, невалидность 14С-дат 60–70-х гг. с индексом СОАН, особенно более древних, чем 35 тлн, большого удивления не вызывает. С. А. Архипов во многих публикациях отмечал ошибочность как отдельных, так и целых серий таких 14С-дат и даже ввел для них специальный термин — псевдоконечные [Архипов, 1997].

Таким образом, каргинское время на Западно-Сибирской равнине оказалось весьма неблагоприятным в климатическом отношении, что могло быть серьезным препятствием для заселения ее палеолитическим человеком. В последнее время [Mangerund et al., 2001; Astakhov, 2001; и др.] выясняется, что зырянское (ранневюрмское, ранневисконсинское) оледенение в низовьях Оби и Енисея могло достигать на юге 66° с. ш. Как и в Европе, мертвые льды этого ледникового покрова могли в первой половине каргинского времени выхолаживать Западно-Сибирскую равнину. Поэтому переходная зона оказалась в области «атлантического» влияния, т. е. в области интерстадиального климата каргинского времени, и восточная граница этой области сместилась на восток за Енисей приблизительно к восточной границе области атлантического влияния в современной растительности [Любимова, 1964]. Область «тихоокеанского» влияния в каргинское время имела межледниковый характер [Ложкин, 1976; Антропоген Таймыра, 1982; Исаева и др., 1986; Резанов, 1988; Воробьева и др., 1990; Лаухин, 1994а; и мн. др.], что находит и более позднее подтверждение [Губин, 2003; и др.], но окончательно сместилась в Восточную Сибирь и на Северо-Восток Азии, главное же, как представляется на данном этапе,— в область плоскогорий и нагорий, в область мозаичного климата. Большая благоприятность нагорий как для обитания палеолитического человека, так и для освоения им новых территорий отмечалась нами и ранее [Лаухин, 1994б, 1997 и др.]. Сейчас представляется, что мы недооценивали [Лаухин, 2003] роль рефугиумов. Кажется все более вероятным, что «межледниковый» климат каргинского времени был распространен на востоке Северной Азии не повсеместно. Распространение его подчинялось не столько широтной зональности, сколько общей мозаичности климата в горных районах, т. е. такой климат существовал от Южного горного пояса Сибири до Северного Ледовитого океана, но только на сравнительно локальных участках, обычно во впадинах, и количество таких участков (рефугиумов) было настолько больше, чем нам сейчас известно, что для теплых этапов каргинского времени в «тихоокеанской» области можно говорить о наложении «диагональной» зональности на общую широтную. При этом «диагональная» зональность подчинялась в основном особенностям рельефа и связанным с ними положению рефугиумов в мозаичном климате плоскогорий и нагорий востока Северной Азии.

Как показано выше, к середине каргинского времени произошло демографическое насыщение Южного горного пояса Сибири. Конощельское похолодание потребовало расширения охотничьих угодий и одновременно «выровняло» природные (особенно климатические) условия Южного горного пояса и более северных районов Северной Азии. Попытки освоения Западно-Сибирской равнины предпринимались скорее всего еще в каргинское время, но за пределы предгорий севернее верховий Кемчуга [Зенин, 2002], где природные условия мало отличались от таковых в обширных впадинах Южного горного пояса Сибири (Североминусинская и т. п.), поселения палеолитического человека на Западно-Сибирскую равнину вряд ли распространялись. Зато в Восточной Сибири и на Северо-Востоке Азии они быстро распространились до Чукотки включительно. Последующее освоение плоскогорий и нагорий востока Азии сопровождалось постепенным демографическим насыщением. Площади, пригодные для обитания палеолитического человека, были там не так уж велики (см. выше). Поэтому, как и в конощельское время, начало сартанского похолодания (оледенения) потребовало расширения охотничьих угодий и привело к демографическому насыщению нагорий Восточной Сибири и Северо-Востока Азии. Опять потребовалось расширение ойкумены, но теперь оно могло происходить только за счет лишенных климатической мозаичности «монотонно неблагоприятных» равнинных территорий. Вероятно, первые попытки заселения низменностей делались в предгорьях на севере Северо-Востока Азии — стоянка Яна RHS около 26 (27?) тлн [Pitulko et al., 2004] и на севере северного Предуралья — стоянка Мамонтова курья около 36–34 тлн [Павлов, 2002], так как в пределах нагорий люди были наиболее адаптированы к арктическому климату. Очевидно, сначала такие поселения на низменностях были единичными и не могли решить проблему демографического насыщения. Она могла быть решена заселением просторов Западно-Сибирской равнины, но они были освоены позднее, ближе к максимальному развитию последнего, сартанского, оледенения. Возникновение индустрий средних стадий позднего палеолита, скорее всего, явилось одним из результатов адаптации позднепалеолитического человека к равнинным условиям обитания. В отличие от Приморских равнин Северо-Востока Азии, Западно-Сибирская равнина начала заселяться с юга (юго-востока и юго-запада), так как покровное оледенение сартанского (средневюр-мского, средневисконсинского) времени занимало на севере Западно-Сибирс-кой равнины, очевидно, гораздо большие площади [Astakhov, 2001], чем нам представлялось ранее [Лаухин, 1993; Laukhin, 1999].

Несмотря на сравнительную бедность палеолитическими памятниками (почти половина их открыта за последние 5–6 лет), именно Западно-Сибирская равнина является сейчас наиболее перспективным полигоном для изучения характера освоения равнинных территорий палеолитическим человеком. Именно здесь наиболее отчетливо видно, как принципиальные изменения палеолитических индустрий происходили на огромных пространствах, не ограниченных природными регионами. Выяснилось [Деревянко и др., 2003], что с максимумом похолодания и аридизации во время последнего (сартанского) оледенения совпадает миграционная активизация палеолитических групп, в результате которой «от Байкала до Урала и далее на запад» распространились «палеолитические технокомплексы с выразительным микроинвентарем» [Зенин, 2002. С. 42]. «Микролитизация каменного инвентаря достигает степени сходной с граветтским эпизодом» [Лисицин, 2000. С. 124]. При этом трансконтинентальные миграции (европейские предки Мальты или азиатские для стоянки Талицкого) совсем не обязательны. Достаточно было «волновой» передачи культурных и технических «образцов» на гигантские расстояния за короткое время [Деревянко и др., 2003]. Со второй половины последнего оледенения (с рубежа около 16–15 тлн) различия в технокомплексах Сибири становятся более контрастными. Во всем этом процессе просматриваются общие причинно-следственные связи: формирование в максимум последнего оледенения гигантской перигляциальной гиперзоны в Северной Евразии, сезонные миграции палеолитического человека за стадами мамонтовой фауны на гигантские расстояния и заметная унификация (в частности, микролитизация) индустрий; распад гиперзоны, оформление региональных особенностей природной среды и формирование различий в технокомплексах. Имеются и прямые данные о больших сезонных миграциях в максимум последнего оледенения. Сезонные миграции мамонтов оцениваются [Germonpre, 1993] в 650–2500 км. «Петрографический состав каменного инвентаря из Шикаевки II, Гари, Волчьей гривы указывает на их удаленность от источников сырья… до 500 км» [Зенин, 2002. С. 40]. Так как на Западно-Сибирской равнине трудно найти районы, удаленные от источников сырья более чем на 500–700 км, нельзя исключать, что расстояния миграций палеолитических охотников этого времени вполне могли соответствовать расстояниям миграции мамонтов. Распад гиперзоны после максимума последнего оледенения создавал экологические барьеры между регионами Северной Азии. Расстояния миграции охотничьих стад сократились, начали локализоваться в формировавшихся природных регионах. В пределах этих же регионов начинают складываться региональные или межрегиональные особенности технокомплексов.

Суммируем данные о причине и механизмах заселения палеолитическим человеком Северной Азии к северу от Южного горного пояса Сибири.

К северо-западу от Южного горного пояса Сибири простирается гигантская Западно-Сибирская равнина, в настоящее время сильно заболоченная и всегда экологически монотонная, практически единая гигантская экологическая ниша, разделенная только климатической зональностью, которая больше нигде на Земле не располагается так идеально широтно. В противоположность ей, Южный горный пояс характеризуется большой климатической и природной мозаичностью, обилием разнообразных экологических ниш, среди которых палеолитический человек всегда, в любых условиях оледенения или межледниковья, находил благоприятные для обитания ниши. Сравнительно спокойный в сейсмическом отношении, практически лишенный вулканизма, Южный горный пояс Сибири начал заселяться палеолитическим человеком еще до начала плейстоцена, и покинуть Южный горный пояс он мог лишь в случае перенаселения, демографического пересыщения этой территории. Для этого не обязателен был большой рост количества населения. Достаточно было резкого уменьшения количества и площади экологически благоприятных ниш или возникновения необходимости существенного расширения охотничьих угодий, которые уже не могли поместиться в пределах этих экологических ниш. Так конощельское похолодание создало демографическое пересыщение в Южном горном поясе. В это время палеолитические люди вынуждены были осваивать более северные территории. Улучшение природных (в частности, климатических) условий после кратковременного конощельского похолодания не привело к возвращению людей в Южный горный пояс Сибири, так как там уже была предельно возможная плотность населения.

Почему миграции в сторону Западно-Сибирской равнины совершились из восточной части Южного горного пояса, а не из западной? Палеолитические люди, почти миллион лет заселявшие Южный горный пояс Сибири, были приспособлены к мозаичному климату, к большому разнообразию природных условий, которое они находили и к востоку от Енисея, но не могли найти к западу от него. Для того чтобы человек начал заселять равнинные территории с «равномерной» природной средой, должно было произойти демографическое пересыщение территорий с мозаичным климатом и разнообразными, в том числе благоприятными для человека, экологическими нишами. Все такие территории были полностью заселены к началу последнего (сартанского) оледенения, и это оледенение создало демографическое пересыщение, которое только и смогло вытеснить людей в непривычные для них равнинные условия. Около максимума сартанского оледенения палеолитические люди вынуждены были начать освоение Западно-Сибирской равнины, вытесняемые туда перенаселенностью как из Южного горного пояса Сибири, так и из восточных, горных и плоскогорных, частей Северной Азии.

ЛИТЕРАТУРА

Антропоген Таймыра. М., 1982. 184 с.

Арсланов Х. А. Радиоуглерод: геохимия и геохронология. Л., 1987. 300 с.

Арсланов Х. А., Лаухин С. А., Максимов Ф. Е. и др. Бедоба — опорный разрез казан-цевского горизонта в Центральной Сибири // Докл. АН. 2004. Т. 396, № 6. С. 796–799.

Архипов С. А. Геохронология геологических событий позднего плейстоцена Запад-ной Сибири // Геология и геофизика. 1997. № 12. С. 1863–1884.

Архипов С. А., Довгаль Л. А., Левина Т. П. и др. Литологическая, палинологическая характеристика, диатомеи и остракоды третьей террасы бассейна р. Обь (Сургутское Приобье) // Этюды сибирской палеофитологии. М., 1976. С. 83–101.

Архипов С. А., Вотах М. Р., Довгаль Л. А. Новый разрез ранне- и среднезырянских отложений на нижней Оби (стратиграфия, палинология, диатомеи) // Этюды сибирской палеофитологии. М., 1976а. С. 65–82.

Архипов С. А., Вотах М. Р., Гольберт А. В. и др. Последнее оледенение в Нижнем Приобье. Новосибирск, 1977. 215 с.

Архипов С. А., Астахов В. И., Волков И. А. и др. Палеогеография Западно-Сибир-ской равнины в максимум позднезырянского оледенения. Новосибирск, 1980. 110 с.

Астахов В. И., Арсланов Х. А., Максимов Ф. Е. и др. Возраст межледникового торфяника на Нижней Оби // Докл. АН. 2005. Т. 441, № 1.

Волкова В. С. Палеогеография каргинского межледниковья (межстадиала) в Западной Сибири 50(55)–23 тыс. лет // Бюл. Комиссии по изучению четвертичного периода. 2001. № 60. С. 89–93.

Волкова В. С., Архипов С. А., Бабушкин А. Е. и др. Кайнозой Западной Сибири. Новосибирск, 2003. 247 с.

Волкова В. С., Букреева Г. Ф. Спорово-пыльцевая характеристика основных разрезов позднеплиоценовых и четвертичных отложений // История развития растительности внеледниковой зоны Западно-Сибирской низменности в позднеплиоценовое и четвертичное время. М., 1970. С. 48–80.

Воробьева Г. А., Медведев Г. И., Аксенов М. П. и др. Стратиграфия, палеогеогра-фия и археология юга Средней Сибири. Иркутск, 1990. 165 с.

Губин С. В. Палеогеографическая обстановка в западном секторе Берингии в период первоначального заселения Америки по палеопочвенным данным // Экология древних и современных обществ. Тюмень, 2003. Вып. 2. С. 27–30.

Деревянко А. П., Зыкина В. С., Маркин С. В. и др. Первые раннепалеолитические объекты Кузнецкой котловины. Новосибирск, 1992. 62 с.

Деревянко А. П., Маркин С. В. Мустье Горного Алтая. Новосибирск, 1992. 224 с.

Деревянко А. П., Маркин С. В. Палеолит северо-запада Алтая // РА. 1998. № 4. С. 17–34.

Деревянко А. П., Молодин В. И., Зенин В. Н. и др. Позднепалеолитическое местона-хождение Шестаково. Новосибирск, 2003. 168 с.

Деревянко А. П., Петрин В. Т., Рыбин Е. П. Характер перехода от мустье к позднему палеолиту на Алтае (по материалам стоянки Кара-Бом) // Археология, этнография и антропология Евразии. 2000. № 2. С. 33–52.

Диков Н. Н. Палеолит Камчатки и Чукотки в связи с проблемой первоначального заселения Америки. Магадан, 1993. 68 с.

Зенин В. Н. Основные этапы освоения Западно-Сибирской равнины палеолитическим человеком // Археология, этнография и антропология Евразии. 2002. № 4. С. 22–44.

Исаева Л. Л., Кинд Н. В., Лаухин С. А. и др. Стратиграфическая схема четвертичных отложений Средней Сибири // Четвертичные оледенения Средней Сибири. М., 1986. С. 4–17.

Кинд Н. В. Геохронология позднего антропогена по изотопным данным. М., 1974. 255 с.

Лаухин С. А. Некоторые особенности палеогеографии среднего вюрма во внетропической части северного полушария // Тез. докл. XI конгр. ИНКВА. 1982. Т. 1. С. 150–151.

Лаухин С. А. Концепция поэтапного заселения Северной Азии палеолитическим человеком // Докл. АН. 1993. Т. 332, № 3. С. 352–356.

Лаухин С. А. Эволюция растительно-ландшафтной зональности северо-востока Азии в плейстоцене // Докл. АН. 1994а. Т. 338, № 5. C. 683–686.

Лаухин С. А. Некоторые факторы, определившие этапность заселения Северной Азии палеолитическим человеком // Докл. АН. 1994б. Т. 336, № 1. С. 107–110.

Лаухин С. А. Особенности заселения Северной Азии палеолитическим человеком // Глобальное расселение гоминид. М., 1997. С. 156–172.

Лаухин С. А. Рубеж среднего и позднего палеолита в Северной Азии — проблемы каргинского времени // Проблемы взаимодействия человека и природной среды. Тюмень, 2001. Вып. 2. C. 11–18.

Лаухин С. А. Заселение Северной Азии палеолитическим человеком // Геология, геохимия и геофизика на рубеже XX и XXI веков. Т. 1. М., 2002. С.158–160.

Лаухин С. А. Роль рефугиумов в расселении палеолитического человека в пределах Северной Азии // Бюл. МОИП, отдел геологический. Т. 78, Вып. 3. 2003. С. 62–68.

Лаухин С. А. Положение границы палеолитической ойкумены в Северной Азии // Археология и палеоэкология Евразии. Новосибирск, 2004. С. 149–158.

Лаухин С. А., Алексеев В. А., Мильникова З. К. Датировка абсолютного возраста межледниковых отложений севера Евразии. Л., 1970. С. 101–103.

Лбова Л. В. Палеолит северной зоны Западного Забайкалья. Улан-Удэ, 2000. 238 с.

Левина Т. П. Палинологическая характеристика отложений позднечетвертичной ледниковой эпохи в долине Средней Оби // Стратиграфия и палинология мезозоя и кайнозоя Сибири. Новосибирск, 1979.

Лисицин Н. Ф. Поздний палеолит Чулымо-Енисейского междуречья. СПб, 2000. 232 с.

Ложкин А. В. Растительность Западной Берингии в позднем плейстоцене и голоцене // Берингия в кайнозой. Владивосток, 1976. С. 72–77.

Любимова Е. Л. Растительный покров // Средняя Сибирь. М., 1964. С. 226–276.

Мочанов Ю. А. Древнейший палеолит Диринга и проблема внетропической прародины человечества. Новосибирск, 1992. 245 с.

Мочанов Ю. А., Федосеева С. А. Ноосфера и археология // Наука и техника в Якутии. 2001. № 1. С. 28–33.

Никитин В. П. Четвертичные флоры Западной Сибири (семена и плоды) // История развития растительности внеледниковой зоны Западно-Сибирской низменности в позднеплиоценовое и четвертичное время. М., 1970. С. 245–309.

Павлов П. Ю. Древнейшие этапы заселения севера Евразии: северо-восток Европы в эпоху палеолита // Северный археологический конгресс. Екатеринбург; Ханты-Ман-сийск, 2002. С. 192–209.

Ранов В. А., Лаухин С. А., Плихт Г. Первое серийное радиоуглеродное датирование мустье Таджикистана // РА. 2002. № 2. С. 5–16.

Резанов И. Н. Кайнозойские отложения и морфоструктуры Восточного Прибайкалья. Новосибирск, 1988. 128 с.

Шилова Г. Н., Величкевич Ф. Ю., Арсланов Х. А. и др. Новые данные о стратотипе кирьясских слоев (Западная Сибирь) // Современные проблемы палеофлористики, палеофитогеографии и фитостратиграфии. М., 2005.

Akimova E. V., Laukhin S. A., Makhlaeva Yu. M. et al. The archaeological region of Derbyna Bay in the Northeastern part of East Sayan // British Archaeological Reports. Intern. Series. 1240. Oxford, 2004. P. 215–223.

Astakhov V. I. The stratigraphic framework for the Upper Pleistocene of the glaciation of glaciated Russian Arctic: changing paradigms // Global and Planetary Change. 2001. № 31. P. 283–295.

Beaten J. Colonizing Continents! Some Problems from Australia and the Americans // The First Americans; Search and Research. Boca Raton, 1991. P. 209–230.

Germonpre M. Taphonomy of Pleistocene mammal assemblages of the Flemish Valley, Belgium // Bull. de l’institut Royal des sciences naturelles de Belgique. Sciences de la Terre. V. 63. 1993. P. 271–309.

Laukhin S. A. The Late Pleistocene Glaciation in the Northern Chukchi Peninsula // Quaternary International. 1997. V. 41/42. P. 33–41.

Laukhin S. A. The settlement of Northern Asia by Paleolithic Man is the Key for Beginning of the New World Peopling // Prehistory and Ancient History. 1999. V. 13, № 12. P. 293–314.

Laukhin S. A. New data About the Northern Asia Settlement by the Paleolithic Man // Miscelinea en homenaje a Emiliano Aguirre. V. 14. Madrid, 2004. 264–279.

Laukhin S. A., Arslanov Kh. A., Velichkevich F. Yu. et al. Golden Cape — key section of Middle Wurm on North of Western Siberia: stratigraphy, radiocarbon chronology and paleoclimatic reconstructions // 8th Intern. Conf. «Methods of absolute chronology». Abstracts. Ustron, 2004. P. 91–92.

Laukhin S. A., Drozdov N. I. Paleoecological aspect of Paleolithic Man settling in Northern Asia and his migration to Northern America // CCOP/TP-22. Bangkok, 1991. P. 105–113.

Mangerund J., Astakhov V. I., Murray A., Svensen J. I. The chronology of a large ice-dammed lake and the Barents-Kara Ice Sheet advances, Northern Russia // Global and Planetary Change. 2001. № 31. P. 321–336.

Pitulko V. V., Nikolsky P. A., Girya E. Yu. et al. The Yana RHS Site: Humans in the Arctic Before the Last Glacial Maximum // Science. 2004. V. 303. P. 52–56.

Stasyuk I. V., Akimova E. V., Laukhin S. A. et al. Paleoecology and Archaeology of Derbinian Region (South of Middle Siberia) // Men’s Lives and Their Sites. Chungbuk, 2003. P. 29–50.

Velichkevich F. Yu., Sanko A. F., Laukhin S. A. et al. Paleobotanical and paleomalacological characteristics of Middle Siberia Kazantsovian Interglacial according to Bedoba section data // Geologija. № 46. P. 17–26.


[1] Работа выполнена при поддержке ИНТАС — грант 01-0675 и РФФИ — грант 04-06-80024.

 
  Обо мне · Главная · Фотогалерея · Фотоальбом
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS